Познав себя, познаешь все. Размышления о вечных ценностях

2009-12-24 12:38 442 Нравится 4

Татьяна Григорьева, доктор филологических наук, главный

научный сотрудник Института востоковедения РАН, Заслуженный деятель

науки РФ

Есть

парадокс в самом звучании — «вечные ценности»: «вечные» как оправдание,

тогда как Вечное и есть единственная Реальность. Жизнь теряет смысл,

если в ней нет вечной Основы, на которой все держится, если нет высшего

Образца — Логоса, Нуса, к которому все устремляется, несмотря на

неразумие людей. Если все преходяще, нет ничего постоянного — установка

современного сознания, — значит, нет ничего святого. Если нет ничего

святого, то все дозволено. Если все дозволено, то непробужденное

сознание ведет разрушительную работу, превращая все в свою

противоположность, в фикцию, выворачивая мир с его вечными ценностями

наизнанку. Когда все превращается в свою противоположность, мир

становится антимиром, катится в бездну хаоса, о чем в XX веке возвещают

философы.

А причина этого — в неощущении Основы, без которой

человек теряет себя, теряет точку опоры, ощущает себя покинутым,

бездомным. Ему не за что ухватиться, не на что опереться ни вовне, ни в

себе. Все теряет смысл, если обрывается связь с духовной Основой, о чем

ведали древние мудрецы Китая. «Великая Основа — это то, откуда все

появляется. Уравновешенность — совершенный Путь Поднебесной — то, чему

все следует. Если осуществляется Центрированность и Уравновешенность,

счастье воцаряется на Земле» — сказано в Учении о Середине (Чжун-юн, IV

век до н.э.).

Теряя глубину, оставаясь на поверхности, все

превращается в объект, в средство — и культура, и цивилизация. Само

слово становится пустым, служит не столько для выражения мысли,

«сколько возмещает ее отсутствие»; в этом качестве оно играет самую

важную роль в арсенале формул, используемых современными «правителями»

ради коллективного внушения. Без гипнотического воздействия современная

ментальность долго существовать не может. Это привело часть

человечества к тому, что самые пустые химеры стали приниматься за

бесспорную реальность.

Для

этого нужно было выхолостить из человека душу, оторвать от духовной

традиции, созидающей «общее дело». Таков усредненный, безликий человек

— Man, человек массы, человек-маска. Он не воспринимает разговоры о

«больном бытии», о хаосе, абсурде жизни, о глобальном кризисе

техногенной цивилизации, предвещающей «конец времен». Ему недосуг, а

главное — он не ведает, что творит: глубинные идеи недоступны его

пониманию. В поисках выхода из духовного кризиса мыслящие, радеющие о

культуре — их не так мало, но голоса их пока перекрывает какофония

звуков, — обращаются к Востоку. По преимуществу к Индии, Китаю, к

буддизму, к «И цзин», китайским мудрецам, Лао-цзы, Конфуцию. И есть

тому причина: равномерность жизни на Востоке, без скачков и революций —

опора на традиционную Основу обусловила ее устойчивость.

Но если

ценности вечные, они не могут не быть всеобщими, не присутствовать в

глубине любого религиозного опыта: в христианстве, в буддизме, исламе,

пусть неосознанно, как само собой разумеющиеся. Традиционные учения

Востока держатся на вере в неизменную Основу, что и позволило им

выдержать испытания временем, избежать чувства отчуждения, и это

привлекло к ним величайшие умы XX века. С этого начинается «Дао дэ

цзин» Лао-цзы: «Явленное Дао не есть постоянное Дао». То есть мир

явленный, видимый не есть истинно-сущий, заданный свыше. Человеческое

Дао идет, как правило, в противоположную сторону от благого, Небесного

порядка, смущая умы. Значит, нельзя на него полагаться; плыть по

течению, направленному в никуда, — изменять себе.

Сколько бы

человеческое Дао ни отклонялось от Вселенского, оно, в конечном счете,

притягивается им, если не теряется ощущение Основы. Только вдумайтесь:

«Безымянное лежит в начале Неба и Земли. Имеющее имя — мать всех вещей.

Одержимый страстями видит поверхностное. Свободный от страстей

проникает в Таинственно-Прекрасное (суть вещей). Но оба Дао исходят из

одного глубинного истока. Двигаясь от одной глубины к другой, выходят к

вратам Таинственно-Прекрасного» («Дао дэ цзин»).

Почему

это возможно? Потому что Основа сущего, единая, благая,

«таинственно-прекрасная», задана изначально, существует в природе

вещей. Мораль — то, что мы называем нравственными законами, —

обусловлена не человеческими представлениями и побуждениями, а

изначально задана, присуща Основе. И в этом едины традиционные учения

Китая и Японии, признавая Неизменное в Изменчивом. Теряя Основу,

ощущение божественного присутствия, человек теряет себя.

Совершенномудрые,

создавая «Книгу Перемен» («И цзин»), «установили Путь человека и

назвали его Человечность-Жэнь и Справедливость-И». Прозрели в

изначальной природе (Син) «Пять постоянств»: Человечность,

Справедливость, Учтивость, Мудрость, Искренность. Эти Постоянства столь

же извечны, как пять первоэнергий: Вода, Огонь, Дерево, Металл, Земля,

— которые находятся с пятью постоянствами в определенных отношениях.

Если человек нарушает моральный Закон, то начинаются стихийные

бедствия. Если забывает о Морали, теряет то, что делает человека

человеком. Человеку же назначено стать Триединым с Небом и Землей,

осуществить Небесный замысел — одухотворить сущее.

Ничего

не надо измышлять, лишь вникать в закон Пути, который сам по себе ведет

к благу. «Небо и Земля обладают великой Красотой. Четыре времени года

идут своим чередом. Не люди установили этот порядок. Все вещи, не

прибегая к словам, следуют своим законам. Вникая в Красоту Неба и

Земли, мудрый узнает единые законы. Оттого великий мудрец ничего не

навязывает, наблюдает за Небом и Землей, где все до мельчайших частиц

пронизано Светом», — учит даосский мудрец Чжуан-цзы (гл. 22). Столь же

совершенна изначальная природа человека. «Любая вещь — это Я и не-Я.

Человек не видит свое не-Я, но увидит, если познает себя» (гл. 2). То

есть в каждом заключен его истинный, внутренний человек — Всечеловек,

неповторимый и единый со всеми. Узнать его можно, преодолев себя

неистинного, подобного другим — свое помраченное эго. Преодолевший эго

способен сгармонизировать все отношения: спасая себя, спасаешь все.

Пятнадцать

веков спустя сунские философы подвели итог. Во всем есть две природы:

Небесная — вечная, единая, благая; и Земная — временная, явленная во

множестве, неустойчивая. Они соотносятся как целое и часть, волна и

корпускула, континуальное и дискретное (на современном языке). Нет

того, что не имело бы двух природ — в соответствии с двумя Дао:

временным, преходящим и вечным, постоянным, независимым от человека, но

данным ему во спасение. Такова сама Эволюция, низшего и высшего

порядка; само Время, исходящее из вечности, сам Человек, безграничный в

своих возможностях. И важно, чтобы часть, временное не заменило целое.

Иначе деформируется сознание, искажается картина мира, человек теряет

ориентиры, идет в обратном направлении: не к спасению, а к гибели.

В

этом суть буддизма Махаяны, распространенного в странах Дальнего

Востока. Мир, освященный разумом Будды, изначально совершенен, лишь

человеческое неведение (авидья — затемненное сознание) искажает его

природу. Непробужденный, влекомый страстями творит мир иллюзий, фикций,

все более погружаясь в него, опутывает себя цепью зависимостей. Лишь

пробужденное сознание может освободить его от тьмы невежества.

Неведение-авидья безначально, но конечно, тогда как Просветленность

изначальна, вечна, потенциально присутствует даже в последнем злодее.

Согласно

буддизму, все есть Татхата (все само по себе Таково). В каждой вещи

скрыта ее невидимая и неизменная суть, доступная просветленному. Потому

и называют еще Татхату спонтанностью, естественностью. Мастер не

измышляет, а вникает в душу вещей; забывая о себе, становится собой.

«Чтобы нарисовать сосну, нужно стать сосной», — говорил японский мастер

хайку (трехстиший) Мацуо Басё, то есть уловить ее дыхание, биение ее

сердца. «Учись сосне у сосны, бамбуку — у бамбука. Истину не увидишь,

если будешь следовать за собой. "Учиться" — значит проникать в

сердцевину вещи; загляни в ее душу, сопереживи, тогда и родится стих».

У

Басё нет ни одного искусственного хайку, не взятого из жизни. Но самые

простые образы природы, обыденной жизни схвачены в высшей точке, так

что каждая вещь, оставаясь собой, сопрягается со всем миром. «Одно во

всем и все в Одном». Не оттого ли, что поэт, ощущая мир невидимый,

истинно-сущий, следовал Срединному Пути: «Без Неизменного нет Основы,

без Изменчивого нет обновления»? Его хайку выплывают из Небытия, в

котором все уже есть, и обретают форму в момент Сатори — Озарения.

Увидишь все сразу, «как есть», каждую вещь в ее Татхате-Таковости,

тогда и родится истинный стих.

И

в буддизме существует понятие о двух природах или двух истинах:

временной, обусловленной возможностями человека и абсолютной Истине,

доступной пробужденному. Цель буддийского Пути — достижение абсолютного

Знания, переживание Нирваны, состояния блаженного Покоя, когда ничто не

омрачает душу человека, нашедшего себя. Нир значит «отрицание», вана —

«жажда, страсти». Нирвана — безусловная свобода от всех зависимостей,

что и дает человеку ощущение счастья, полноты бытия. «Свет Нирваны

проникает повсюду, вызывает Пробуждение (Бодхи, отсюда Будда —

Пробужденный). Всему несет мир» — сказано в Сутре «Великой Нирваны». И

это сближает буддизм с христианством, как о том пишет Утимура Кандзо:

Нирвана пусть и отличается от небес христиан, но и она говорит о

бесконечности высшего сознания. Буддизм есть отрицание смерти, а не

жизни, страдания, а не блаженства.

Буддологи, те, что проникли в

суть буддизма, говорят, что Нирвана не есть прекращение бытия как

такового или его уничтожение, а лишь изменение точки зрения на мир. За

множеством раскрывается единая Основа. Прекращается процесс разделений,

предпочтений, человек ощущает себя всеединым, всечеловеком. В нем

пробуждается высшая Мудрость-Праджня вместе с высшим

Состраданием-Каруной — всеобъемлющей Любовью. Потому сутры и называют

Нирвану «состоянием сердца лучшим в мире», а Праджню — вселенским

Знанием того, что было, есть и будет; всепроникающей, трансцендентной

Мудростью, ведущей к спасению.

Но если человек загубит свою душу,

погаснет в нем божья искра, то он окажется в преисподней. В упанишадах

сказано: «Мирами асуров называют миры, покрытые слепой тьмой. В них

после смерти попадают люди, убившие в себе атмана» (Иша упанишада, 3).

Естественно, и индуизм верит в извечную и благую Основу сущего, в

причастность индивидуальной души-атмана к единому божеству — Брахману.

И нет для человека участи страшнее, чем пренебречь бессмертной душой.

Наконец,

Конфуций, учению которого современный Китай в значительной степени

обязан своими успехами, видел вселенскую силу истинного, благородного

человека-цзюньцзы в том, что он укоренен в Основе, в отличие от мелкого

человека-сяожэня, озабоченного лишь собственной выгодой. Укорененность

в Основе, непричастность групповым интересам и делает цзюньцзы

неповторимой личностью, Всечеловеком, озабоченным всем, что ни есть в

этом мире. Истинный человек предъявляет требования к себе, мелкий

человек предъявляет требования к другим. Потому, сказано у Конфуция,

цзюньцзы идет по восходящей, ввысь, помогая совершенствоваться другим.

Мелкий же человек, озабоченный одной лишь выгодой, идет вниз, в низшие

миры, куда попадают лишенные души.

Но

если Основа извечна, задана человеческому роду во спасение, то не может

не проявиться в религиях, которые непробужденное сознание привыкло

противопоставлять. Так устроен ум усредненного человека: «или то, или

это», третьего не дано. Упанишады же повторяют: «Тат твам аси» — «Это

есть ты», потому что есть Ты. Говоря словами Чжуан-цзы: «Жизнь — это

разделение без отделения» — неслиянное и нераздельное единство. Недаром

высокие умы предрекали: в раздвоении источник всех бед. Плотин видел в

«двоице» причину распадения Единого на множество; а раз ум отпал от

Единого, отпала от ума и душа.

Лишенный души интеллект попадает в

зависимость от самого себя, в замкнутый круг, из которого не стремится

освободиться, а без свободы человек состояться не может. Этим озабочены

философы XX века. «Пафос нового человека — избавиться от всякой

реальности, чтобы Чхочу“ законодательствовало вновь строящейся

действительностью, фантасмагоричной, хотя и заключенной в разграфленные

клетки... Стараясь выскребсти с человеческой души письмена истории,

продырявливает самую душу», — писал Павел Флоренский в «Обратной

перспективе». (Очень актуально для наших дней.)

Русские философы

противопоставили отвлеченности идей, схематизму западной мысли учение о

Всеединстве (понимаемой Вл. Соловьевым как «индивидуализация любви»).

Достоевский говорил, что «вселенская церковь» живет в глубине русской

души. Говорил о живой связи нашей с миром иным, горним. Корни наших

мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. И если уничтожается в

человеке это чувство соприкосновения иным мирам, то он становится

равнодушен к жизни и даже ненавидит ее. О том же мысль Вл. Соловьева:

«Идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что

Бог думает о ней в вечности».

Чувство сопричастности высшим мирам

порождает русский космизм и учение о Ноосфере — сфере духовного разума.

«Ни один атом Вселенной не избегнет ощущений высшей разумной жизни...

Если космос имеет причину, то и причине этой мы должны приписать такие

же свойства — всеобщей любви... Причина создала Вселенную, чтобы

доставить атомам ничем не помраченное счастье. Она поэтому добра». Это,

конечно, Циолковский.

Что уж говорить о Бердяеве, верившем в

высшее назначение человека, если он ощутит в себе неизреченную тайну

свободного творчества. «Всякое знание абсолютного бытия есть акт

самоотречения отпавшего индивидуального разума во имя Разума

универсальногоѕ Мы познаем абсолютную действительность, лишь приобщаясь

к абсолютному Разуму», — писал он в «Философии свободы». И вряд ли кто

из буддистов не согласился бы с ним. Это и есть «вечные ценности»,

поверх барьеров, воздвигнутых теми, кто отошел от собственных корней,

забыл себя — откуда он. Сказано: «Возвратись, душа моя, в покой твой»

(Псал. 114:7). И не говорил ли Апостол Павел: «Видимое временно, а

невидимое вечно» (2 Кор. 4:18), призывая: «Не сообразуйтесь с веком

сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего» (Рим. 12:2), а «И цзин»

уверяет: «Все Пути ведут к Одному».

Что уж говорить о Бердяеве,

верившем в высшее назначение человека, если он ощутит в себе

неизреченную тайну свободного творчества. «Всякое знание абсолютного

бытия есть акт самоотречения отпавшего индивидуального разума во имя

Разума универсальногоѕ Мы познаем абсолютную действительность, лишь

приобщаясь к абсолютному Разуму», — писал он в «Философии свободы». И

вряд ли кто из буддистов не согласился бы с ним. Это и есть «вечные

ценности», поверх барьеров, воздвигнутых теми, кто отошел от

собственных корней, забыл себя — откуда он. Сказано: «Возвратись, душа

моя, в покой твой» (Псал. 114:7). И не говорил ли Апостол Павел:

«Видимое временно, а невидимое вечно» (2 Кор. 4:18), призывая: «Не

сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего»

(Рим. 12:2), а «И цзин» уверяет: «Все Пути ведут к Одному».

Комментарии (0)

Добавить смайл! Осталось 3000 символов
Создать блог

Опрос

Вы вакцинировались, но все равно заболели COVID-19?

ГолосоватьРезультатыАрхив
Реклама