Дети прежде всего

2009-12-24 07:31 382 Нравится 4

А может, сделать так, чтобы и у детей всего

мира — у белых, черных, желтых — тоже было

знамя одного цвета?

Нельзя ли сделать так, чтобы оно было зеленым

— цвета надежды?

Януш Корчак «Король Матиуш I»

Корчак

и дети — они всегда были рядом. Встретившись однажды, они уже не

разлучались никогда. Вместе августовским днем 1942 года они вошли и в

газовую камеру лагеря смерти в Треблинке.

Януш Корчак — это

литературный псевдоним, настоящее же имя пана доктора Генрик

Гольдшмидт. Он родился 22 июля 1878 года в Варшаве в семье известного

адвоката. «Папуля называл меня в детстве растяпой и олухом, а в бурные

моменты даже идиотом и ослом. Одна только бабка верила в мою звезду.

Они были правы. Поровну. Пятьдесят на пятьдесят. Бабуня и папа.

Бабушка давала мне изюм и говорила:

— Философ.

Кажется, уже тогда я поведал бабуне в интимной беседе мой смелый план переустройства мира.

Ни

больше ни меньше, только выбросить все деньги... Не надо осуждать

слишком сурово. Мне было тогда пять лет, а проблема ошеломляюще

трудная: что делать, чтобы не стало детей грязных, оборванных и

голодных, с которыми мне не разрешали играть во дворе?»

Когда

Генрику было 11, его отец, после банкротства, лишился рассудка и вскоре

умер. Семья быстро обеднела. Юноша начинает давать уроки (ему надо было

содержать мать и сестру) и одновременно учится. Окончив школу,

поступает на медицинский факультет Варшавского университета. Борьба с

болезнями и страданиями становится его идеей и целью.

Не долг окружающих мне помогать, а я сам обязан заботиться о мире и человеке.

Януш Корчак

Все

свободное время Генрик проводит в бедных кварталах: лечит, раздает

бесплатные обеды, устраивает вечерние чтения, летом вывозит больных на

дачу. После окончания университета работает в детских больницах,

детских колониях, пишет книги. Как врач он принимает участие в

Русско-японской и Первой мировой войнах, но потом каждый раз

возвращается к детям.

Изо дня в день он следует правилу, которое

в 14 лет записал в дневнике: «Я существую не для того, чтобы меня

любили и мной восхищались, а чтобы самому действовать и любить. Не долг

окружающих мне помогать, а я сам обязан заботиться о мире и человеке».

В

29 лет Корчак решает, что у него не будет своей семьи. Его семьей

становятся беспризорные еврейские дети. На собранные деньги он строит

Дом сирот и поселяется в маленькой комнатке под крышей — здесь по ночам

пишет сказки для детей и книги о воспитании для взрослых. Особое место

среди них занимают «Король Матиуш I» и «Король Матиуш на безлюдном

острове» — замечательные философские сказки, герой которых,

мальчик-король, стал символом добра и справедливости и для детей, и для

взрослых.

Помимо Дома сирот Корчак также открывает Новый дом —

приют для польских детей, лишенных семьи. Оба дома стали островками

милосердия, любви и братства.

Жизнь в Доме сирот дети и

воспитатели строили вместе: придумывали правила, издавали газету,

писали кодекс товарищеского суда, в котором была тысяча статей, на все

случаи жизни. Первые 99 — оправдательные. Учредили выборный детский

сейм и судебный совет — первые за всю историю педагогики. Их главной

задачей было не принуждение, а воспитание самосознания. Превыше всего в

Доме сирот всегда ценились способность размышлять, умение относиться к

себе критически.

Понять и простить — вот главный «вердикт» товарищеского суда. В 95 случаях из 100 он выносил оправдательный приговор.

Подавали

в суд и на директора. Однажды кто-то из детей увидел, как Корчак съехал

по перилам со второго этажа, и подал на него в суд. Но доктор смог

оправдаться: он доказал, что очень спешил, потому что внизу нужна была

экстренная помощь.

Неоднократно и сам Корчак подавал на себя в

детский суд — «когда необоснованно заподозрил девочку в краже. Когда

сгоряча оскорбил судью. Когда, не сдержавшись, выставил расшалившегося

мальчишку из спальни». Один раз было вынесено такое решение: «Суд

прощает, потому что подсудимый жалеет, что так поступил», а несколько

раз — «Суд считает, что подсудимый имеет право так поступить».

Корчак

создал газету «Малый Пшеглёнд» — первую в мире газету, которая

издавалась не для детей, а самими детьми, защищала их интересы.

Уроки

по самоизгнанию лени и глупости; игра в ответы на вопрос «чего я не

знаю и почему?»; ежедневные упражнения для старшеклассников — на

полчаса стать умным и интеллигентным; выезды за город; необычные, часто

спонтанные Праздник первого снега или Праздник самого длинного дня;

учрежденные награды для детей...

А чего стоила система пари! Из

воспоминаний Игоря Неверли: «На столике лежала какая-то толстая книга и

стояла коробка с конфетками.

— О чем держишь пари? — голос у

доктора в немедицинском халате был теплый, глубокий и несколько

приглушенный, словно доктор говорил задумавшись.

Мальчик лет десяти выпалил (видно, он уже пришел с этим решением):

— О том, что я буду драться раз в месяц.

— Не знаю, могу ли я принять такое пари... С моей стороны это было бы нечестно.

— Почему нечестно?

Да ведь ясно — проиграешь. Ты каждый день дерешься, как же ты можешь

сразу перестать? Даже от морфия отвыкают постепенно, принимая все

меньшие дозы. Ты знаешь, что такое морфий? А что такое доза?

— Нет, не знаю, но раз уж я что решил, так... вы меня не знаете!»

Корчак

знал о детях очень много и как никто понимал их. Он никогда не держался

с ними высокомерно и не подстраивался под их уровень мышления. Даже с

самыми маленькими и о самом серьезном он говорил на равных, и дети

отвечали ему безграничным доверием и любовью. «Вы говорите: дети меня

утомляют. Вы правы. Вы поясняете: надо опускаться до их понятий.

Опускаться, наклоняться, сгибаться, сжиматься. Ошибаетесь. Не от того

мы устаем, а оттого, что надо подниматься до их чувств. Подниматься,

становиться на цыпочки, чтобы не обидеть».

Наступил 1939 год.

Польшу оккупировали гитлеровские войска. Дом сирот перевели в гетто.

Корчак и весь обслуживающий персонал переселились вместе с детьми.

Наступили

дни, полные отчаяния и ужаса. На попечении Корчака 200 воспитанников.

Не хватает даже самого необходимого: лекарств, мыла, одежды. Ко всему

прибавилась еще забота и о доме подкидышей. Когда Корчак узнал, что

младенцы остались без присмотра, он сразу же взял их под свою опеку.

Многие отговаривали его, не понимая, зачем ему еще и подкидыши, когда

Дом сирот отнимал все силы, и душевные и физические. Корчак не понимал

тех «многих»... Его хватало на всех детей, сколько бы их ни было.

Один

из очевидцев вспоминал: «С порога в нос был запах кала и мочи. Младенцы

лежали в грязи, пеленок не было, зимой моча замерзала, и на этом льду

лежали окоченелые трупики».

Прежде всего бросились отогревать еще

живых. Их протирали тряпками, смоченными в теплой воде, укутывали, как

могли. Другие воспитатели Дома сирот выносили заледеневшие тельца на

улицу и складывали на покрывала, чтобы потом похоронить в братской

могиле.

«Дети постарше целыми днями сидели на полу или на

скамеечках, монотонно качаясь, и, как зверушки, жили от кормежки до

кормежки в ожидании скудной, очень скудной пищи».

Свою

первую лекцию в Варшавском институте специальной педагогики — она

называлась «Сердце ребенка» — доктор Корчак прочел в... рентгеновском

кабинете. Он привел туда мальчика из детского дома. Когда включился

аппарат, слушатели увидели бешено колотившееся сердечко. Малышу было

страшно, все и всё кругом было незнакомым. «Так выглядит сердце

ребенка, когда на него сердится воспитатель», — сказал Корчак.

С

каждым днем все труднее было добывать еду, все реальнее становилась

угроза смерти, все тяжелее было это переносить. Только по ночам, в

дневнике, который 63-летний доктор начал вести за три месяца до гибели,

он мог выразить свою боль и отчаянье: «Еда — это труд, а я так устал.

Это не слабость. Я без особого труда поднял школьника, тридцать

килограммов живого, сопротивляющегося тела... Не сил не хватает, а

воли».

Корчак мог спастись, друзья готовы были вывести его из

гетто. Но подобные предложения Корчак воспринимал как оскорбление. Всю

жизнь он боролся за права детей. Всю жизнь учил их добру и

справедливости. Теперь должен был научить их умирать. «Жизнь моя была

трудной, но интересной. Именно о такой жизни просил я у Бога в

молодости. «Пошли мне, Боже, тяжелую жизнь, но красивую, богатую,

высокую».

Несмотря на весь ужас, происходивший в гетто, Дом сирот

продолжал жить обычной жизнью. Строго соблюдались чистота и порядок,

шли уроки, выпускалась газета, действовали детский сейм и товарищеский

суд. Вот только лица детей становились все печальнее, а одежда все

свободнее. «Час субботнего взвешивания — час сильных ощущений», —

запишет Корчак в дневнике.

Он уже знал, что ждало детей. Зачем

тогда, если нет будущего, если завтра их поведут умирать, — зачем

уроки, зачем правила, разговоры о справедливости? «Последний год,

последний месяц или час. Хотелось бы умирать, сохраняя присутствие духа

и в полном сознании. Не знаю, что бы я сказал детям на прощание.

Хотелось бы только сказать: сами избирайте свой путь», — записал он в

дневнике. Возможно, и пьеса Рабиндраната Тагора «Почта», поставленная

незадолго перед отправкой в Треблинку, выбрана не случайно. Больной

мальчик, прикованный к постели, до самого конца, до последней минуты,

верит, что выздоровеет. Пьеса глубоко символична, говорит о том, что

смерти не существует, а есть только переход в другую жизнь. Обитатели

гетто получили приглашение на спектакль, в котором было сказано: «Вас

ждет нечто большее, чем актеры-дети».

Пошли мне, Боже, тяжелую жизнь, но красивую, богатую, высокую.

Молитва Януша Корчака

Наступил день, когда воспитанникам Дома сирот велено было собраться на привокзальной площади, откуда их отправляли в Треблинку.

Что сказал Корчак детям, ведь он никогда не обманывал их? Как объяснил, что они едут умирать?

Они

шли по улицам Варшавы вслед за своим Старым доктором, шли без слез, и

над ними развевалось зеленое знамя короля Матиуша. Знамя надежды.

«Появление

колонны Дома сирот на привокзальной площади вызвало среди карателей

легкую панику. Так, стройными рядами, с песней, сюда не приходила ещё

ни одна партия обреченных на смерть людей.

— Кто это? — закричал немецкий офицер.

Переводчик,

поляк, с исхудалым, осунувшимся лицом, объяснил ему, что это пан Корчак

со своими детьми, известный на всю Польшу врач и педагог.

А

детей, одного за другим, уже начали загонять в вагоны, пахнущие хлоркой

и землей, сквозь ровный строй автоматчиков с собаками. Януш одиноко

стоял на перроне и со слезами на глазах провожал своих воспитанников

взглядом. Не смог, не удержался и теперь, размазывая по щекам слезы,

скрывал от детей свои красные воспаленные глаза...

— Пан Корчак! Доктор! — воскликнул чей-то хриплый голос, и костлявая рука робко коснулась плеча Януша. Тот обернулся.

Вам разрешено остаться! — перед ним был переводчик. — Господин офицер

разрешил! — радостно заверил его поляк и указал в сторону немецкого

офицера.

— А дети? — спросил доктор.

— Нет, дети должны ехать... — тихо сказал поляк и опустил глаза.

— Нет! — в сердцах воскликнул Корчак. — Передайте вашему офицеру, что дети прежде всего!

И, бросив презрительный взгляд в сторону офицера, задвинул за собой двери вагона».

На месте их гибели в Треблинке стоит большой камень, на нем надпись: «Януш Корчак и дети».

Литература

А. Евтушенко. Цвет надежды // Интернет-журнал «Живая шкатулка».

А. Кузнецов. Януш Корчак // Электронная энциклопедия «Кругосвет».

Г. Тубельская. Старый доктор из Варшавы // Первое сентября. № 57.

Г. Тубельская. Для детей и взрослых // www.jewish.ru.

А. Поликовский. Последний урок // school.ort.spb.ru.

Комментарии (0)

Добавить смайл! Осталось 3000 символов
Создать блог

Опрос

Вы вакцинировались, но все равно заболели COVID-19?

ГолосоватьРезультатыАрхив
Реклама