Тридцать ТРИ и три

2009-12-23 22:29 437 Нравится 2

На этот раз задание Антону Бубликову было непростым:

написать о том, как меняется вкус мужчины с раннего детства до зрелого возраста. Вкус на женщин, музыку, фильмы, профессии…

И меняется ли он вообще. Идеальный мужчина постарался и разъяснил нам очень многое!

Минус три

О нет, она опять включила классику. Моцарт, “Волшебная флейта”. Не

сказать, что не к месту, но я уже сыт этим Моцартом по горло. И

Бетховеном. У меня такое ощущение, что у нее всего две пластинки.

Моцарт и Бетховен. А нет, еще есть оркестр Поля Мориа. Такая же

тошниловка.

Не подумайте, что я не люблю музыку. Люблю. Но во всем должно быть

чувство меры. Ну месяц, ну два. Но потом ведь можно купить еще

какой-нибудь диск? Сейчас как отведу ногу подальше - о, опять задел

пенис! Я уже говорил, что у меня теперь есть пенис? Пенис, пенис, пенис!

Блин, так всегда. “Валерий! Иди скорей сюда, он снова стучится! Я прямо

чувствую, как он хочет скорее выбраться наружу”. Конечно, я хочу

выбраться наружу. Я хочу выбраться наружу и раздолбать твой дурацкий

граммофон на мелкие кусочки.

Вот, слышите, сейчас опять начнется. Да куда ты давишь рукой, дубина? Я

же живой! Вот тебе! Вот тебе!

Смеются. Опять смеются.

Я все понял. Они больны. Я буду рожден в сумасшедшем доме. Это все

объясняет: и Поля Мориа, и издевательства над нерожденным еще ребенком,

и этот громыхающий смех. Просто прекрасно. Я везунчик, без сомнений.

Пока все остальные дети рождаются в лучших домах Лондона и Парижа, мне

предстоит появиться на свет в заштатной психиатрической лечебнице, где

на все палаты один граммофон и три пластинки.

Год

Ползу по жизни с переменным успехом.

Ходить тоже немножко могу, если очень нужно, но спина быстро устает.

Родители, как выяснилось, не сумасшедшие, а просто слегка с приветом,

поэтому их держат на воле. Купили, слава богу, новых пластинок. Со

сказками. Познавательно. Когда вырасту, обязательно женюсь на принцессе

и отправлюсь с ней бродяжничать. Или не женюсь и стану лечить зверей. Я

еще не решил. Но сначала нужно натренировать спину. Потому что

бродяжничать ползком - это какой-то абсурд.

Меня большую часть времени держат за деревянной решеткой, хотя я никому

из них ничего плохого не сделал. Кормят фруктовой жижей. К груди больше

не допускают. Чтобы я никому ничего не рассказал, запихнули в рот

соску. Мне кажется, что так будет всегда. Это ужасно. Иногда включаю

Бетховена. Ностальгирую.

Два

Я сижу на горшке, бабушка читает газету.

От газеты на всю комнату пахнет свинцом. Шторы задернуты. В просвет

между ними пробивается солнце и рисует на полу дорожки. Мне скучно. И

горшок холодный.

Свинцом пахнет от книжек и старых журналов, но от газет запах сильнее.

А газета, которую сейчас читает бабушка, пахнет сильнее остальных. Она

называется “Правда”. Наверное, чем больше в газете правды, тем она

сильнее пахнет. А газета “Ложь”, я думаю, не пахнет совсем. Но мы ее не

выписываем. Нам и так газет хватает. Даже в туалете этих газет полно,

только они там не такие простыни, как у бабушки, а аккуратные маленькие

прямоугольнички.

– Ну скоро ты? - говорит бабушка поверх очков. - Сидишь, сидишь…

Бабушка - ограниченный человек. Мы с мамой взяли ее из деревни,

потому что со мной некому было оставаться. Мама и папа вечно торчат на

работе. А я сижу на ледяном горшке, как Кай в ожидании Герды, и смотрю,

как кружатся пылинки в солнечном столбе. Жизнь, если разобраться,

чертовски несправедлива. Мне два года, четыре месяца и одиннадцать дней

- и чего я добился за это время? Что у меня за душой? Складной столик,

комбинезон, горшок, совочек. Даже игрушек нормальных нет, а Лехе робота

подарили. Читать не умею. Хожу, конечно, сам. Говорю тоже сам,

немножко. Да и было бы с кем, если честно.

И конечно, очень раздражает, что меня никто не принимает всерьез. Дядя

Витя, как напьется пьяный, всегда показывает козу рогатую. Я, конечно,

в ответ хохочу, прямо заливаюсь - я хорошо воспитан, но сколько можно?

Тетя Аня все время слюнявит. Возьмет меня на руки - и давай радоваться

так, что даже умываться не нужно: “Ути, моя лапочка! Какие мы

серьезные…” А мы не серьезные, нас тошнит. Но хуже всех дядя Игорь.

Этому даже пить не нужно. Он, как меня увидит, сразу бежит навстречу,

хватает меня на руки и давай подкидывать. Подкидывает и смеется,

подкидывает и смеется. А у меня, между прочим, вестибулярный аппарат. И

желудок, по-моему, слабый.

– Баба, - говорю я, но она не понимает, тяжело отрывается от кресла и идет смотреть в горшок. А чего там смотреть - он пустой.

– Так всю жизнь и просидишь, - ласково говорит бабушка. Глаза под толстыми линзами - как огромные оловянные блюдца.

А что я могу сделать? У меня анальная стадия развития. С двух

до трех - получите, распишитесь. Нужно просто перетерпеть, говорю я

себе. Осталось совсем немного, два-три года, - и я уже взрослый

самостоятельный человек. Хочешь во дворе сам гулять - гуляй. Хочешь

докторской колбасы - вот тебе вагон докторской колбасы. Даже туалет у

меня будет настоящий. Не говоря уж о велосипеде. Главное - дождаться. Я

от отчаяния стискиваю полупустые челюсти и внезапно понимаю, что пахнет

уже не свинцом. Точнее, не только свинцом. Дело сделано.

– Ну вот, видишь, - говорит бабушка. - Можешь ведь, когда захочешь.

Знали бы вы, как это унизительно. Как унизительно.

Четыре

Ездили к родственникам в Ленинград.

Оказывается, у меня есть сестра. Пусть не родная, но все же сестра.

Хочет стать врачом, дурочка. И это в те времена, когда любой нормальный

человек хочет стать каскадером. Я ей даже показал, как прыгать с горки

так, чтобы не сломать ноги. Но тут пришла тетя Лена и все испортила: я,

оказывается, на Катю плохо влияю, а она девочка, и я должен думать.

Странное пожелание - я и так все время думаю. Меня посреди ночи

разбуди, у меня обязательно в голове какая-нибудь мысль. Иногда даже

страшно становится от того, что я такой умный. На моих детях природа

наверняка отдохнет.

Обсуждал свою карьеру с дядей Валей. Дядя Валя считает, что быть

каскадером очень опасно, а я должен хорошо учиться и стать врачом или

инженером. Я подумал, что сам дядя Валя, наверное, учился плохо, раз

стал переводчиком, но вслух об этом говорить, разумеется, не стал.

Зачем зря расстраивать старика. У меня же выбор невелик: или каскадер,

или ковбой, или пожарный.

– А если ты погибнешь, - говорит дядя Валя, - твои родители точно очень

расстроятся.

Во-первых, не точно. Они мне даже собаку не купили, не говоря уже о

брате. Во-вторых, говорю я дяде Вале, это очень даже интересно, если я

вдруг погибну, буду лежать в гробу в крутых кроссовках, а все вокруг

будут плакать, кроме моих друзей-каскадеров, которые всем расскажут,

какой я герой. Или моих друзей-пожарных, которые расскажут, как я вынес

из огня какую-нибудь девочку. Или, еще лучше, пусть сама девочка придет

и расскажет…

– А знаете, - скажет она, - нет, вы не знаете, какой он был герой! Не знаете, какой он был человек и каскадер, то есть пожарный.

Тут-то родители и поймут, что зря они мне не купили собаку.

Мама, конечно, заплачет тихонько, а у папы, наверное, глаз задергается.

Он мне всегда говорит:

– У меня от тебя глаз дергается.

Из школы еще, наверное, кто-нибудь придет. Мы и не знали,

скажут, что в нашей школе учился такой смелый и сильный человек.

Давайте мы повесим доску. И бабушка грустно скажет:

– Да хоть сто досок повесьте, человека уже не вернешь.

Надеюсь, Яна тоже придет и тоже будет плакать. У нее голова как

одуванчик, она живет в соседнем дворе. Если бы я не хотел стать

каскадером, мы бы с ней убежали на необитаемый остров и жили бы там

вечно. Но я не могу. Долг прежде всего, как говорит бабушка.

Пять

“Дарагая тетя Женя Симонова!!!

Это

письмо я пишу сам, без бабушки. Я очинь тибя люблю и хачу на тибе

женитса. Но незамужем ли ты? Если ты замужем это оч. плохо. А у тебя

есть систра близнец незамужем?

Ты миня пока не знаеш. Мне пять лет я нигде неработаю а играю с

друзьями. Но когда вырасту буду каскадером или актером. Будем играть с

тобой в разных фильмах и все трюки я буду выполнять сам даже если они

опасные и не уговаривай даже. Надеюсь ты незамужем. Пажалуста больше

нецелуйся с Абдуловым. Я панимаю што это непонастоящему но все равно

неприятно. Я хороший. Я не пью. И всю зарплату буду приносить дамой. И

небуду тибе изминять. Ты знакома с Аллой Пугачевой? Она мне тоже

нравитса. Я бы с ней дружил. Мне сдесь оч. скучно. Напиши мне”.

Семь

В школе очень много красивых девочек и

Марина Анатольевна. Я сижу с Серегой за третьей партой у окна. С

девочками садиться нельзя - засмеют. Зато отсюда я могу смотреть на

Марину Анатольевну хоть весь день. Она красивая и умная, только очень

несчастная, потому что ее ухлестывает какой-то хлыщ. Я спросил у

бабушки, болезнь ли это, и бабушка сказала, что да, болезнь, и мою маму

тоже ухлестнул как-то хлыщ, а потом появился я. Так что я решил не

форсировать события. Пускай Марина Анатольевна сначала вылечится, а там

посмотрим.

Она ко мне тоже неравнодушна. Сегодня два раза сделала замечание и не

отпустила в туалет во время урока. А когда я подарил ей цветы на первое

сентября, в день нашего знакомства, сразу меня поцеловала. И я ее тоже

в ответ, конечно, поцеловал. А она маме говорит: “Какой умненький у вас

мальчик!” Понимающая женщина.

Ну, еще Наташа с первой парты ничего. Она, конечно, не такая красивая,

как Марина Анатольевна, но Марина Анатольевна уже старенькая, ей

двадцать четыре года. И больная. В общем, шансов у них поровну. Если я

вообще когда-нибудь решу жениться. Потому что первооткрывателям не

очень-то нужны жены, они все время в опасных путешествиях. Может, меня

съедят, как Кука, а она ничего не будет знать годами. Будет приходить

на берег моря и ждать, когда на горизонте мелькнет парус моего корабля.

Или стану пиратом, но тогда о женитьбе вообще лучше забыть. У пиратов

нет никаких жен. И детей у них тоже нет. У них только юнги. И

сокровища. Конечно, родителей жалко. Воспитывали-воспитывали, а у них

сын оказался международный преступник. Но зато меня будут часто

показывать по телевизору и они тоже станут немножко знаменитыми.

Десять

Ого, какой твердый. Как же я ходить

теперь буду? Интересно, это можно как-нибудь выключить? Может, я съел

что-то не то? Или это осложнение после гриппа? Я недавно болел гриппом,

и мама все переживала, что будут осложнения. У нее одна знакомая на

этих осложнениях куда-то посадила почки. А у меня вот какая штука

теперь. Пописай мной, если сможешь. Прямо хоть в школу не иди, хотя мне

сегодня нужно, кровь из носу, быть в школе - я должен вернуть Мишке

кассету с Сабриной, а после уроков мы уже договорились в футбол. А если

меня к доске вызовут? Хотя что мне школа. Я все равно решил стать

врачом, а на врачей в школе не учат. Нет такого урока - медицина. Чтобы

стать врачом, нужно поступить в институт и разделывать трупы, как

Парацельс. Я спросил на прошлой неделе у школьной медсестры, много ли

трупов она разделала, но, видимо, врачи об этом говорить не любят.

Может, доплестись до школы и показать ей это? Наверняка она что-нибудь

посоветует. Вот, помню, у меня как-то болел живот, так она дала мне

таблетку и стакан воды. Я тоже буду всех спасать, наверное. Буду таким

врачом, к которому обращаются, только когда всякая надежда уже утеряна.

Вот приведут ко мне очередную смертельно больную красавицу, а я, даже

без осмотра, бац ей диагноз:

– Лейкемия у вас, милочка, - говорю. - Надо было больше бывать на свежем воздухе и играть в активные игры.

Она, конечно, в слезы. Жизни еще не видела. Обидно так рано умирать с такими глазами.

–- Доктор, - говорит, - на вас последняя надежда.

Я ей после этого, конечно, говорю лечь на кушетку. Мы вам, говорю,

сейчас сделаем наркоз. А когда вы проснетесь, будете совершенно

здоровой. Хотя шансов на такой исход, не буду кривить душой, один из

миллиона. Включается яркий свет. Я стою со скальпелем в руке, жизнь ее

висит на волоске, но проходит несколько часов, и я - уставший, но

счастливый тем, что спас очередную человеческую жизнь, - снимаю с рук

резиновые перчатки.

–- Поставьте ей капельницу, - приказываю я медсестре, - дайте таблеток и измерьте температуру.

Девушка медленно приходит в себя, и первое, что она видит, -

это мое заботливое лицо. Умом я понимаю, что она уже здорова, но все

равно немножко волнуюсь.

– Вы спасли меня, - говорит она, - и теперь я буду любить вас вечно.

Хотя

нет. Лучше пусть у нее будет здоровая сестра. Может, эта девушка из

тех, что вечно болеют. Я же не могу ее лечить каждый день. Так что

девушка спит, не приходя в сознание, а в мою клинику приходит ее

сестра. Еще красивее.

– Как она? - спрашивает сестра.

– В коме, - говорю я, - но в остальном ей намного лучше.

– Доктор, - говорит сестра, - вы спасли мою сестру, и теперь я буду любить вас вечно.

– Ну хорошо, - подумав, соглашаюсь я. - Любите.

Двенадцать

Никак не могу решить: барабанщиком

или гитаристом. Барабанщиком проще - лупи себе, как белка, по

барабанам, да горя не знай. А еще у барабанщиков крутые ленты на

запястьях. Но кто эти ленты видит, если все смотрят на гитариста. Так,

ноги на ширине плеч, левую руку отвести в сторону, правой ударить по

струнам - да, похоже, очень похоже.

Я включаю музыку погромче и снова возвращаюсь к зеркалу. Хотя это

только кажется, что я перед зеркалом. На самом деле я нахожусь на

огромной сцене со своей верной группой. А в зале - двести тысяч

человек, и все они меня обожают. Но друзья по группе не обижаются. Мы

знакомы с детства, поэтому в них нет зависти. Они привыкли к тому, что

я самый талантливый и главный. Надо бы сделать погромче, а то соседи не

слышат, какой я талантливый.

Талантливый и красивый. Если собрать все волосы на челке и натянуть их

на нос - вылитый Джон Бон Джови. Или Майкл Джексон. Хотя нет, Майкл

Джексон без гитары - простофиля. Я Роберт Смит - вот как.

Быть рок-музыкантом классно. Ездишь по разным странам, пьешь водку (я,

правда, недавно пробовал, и мне не понравилось, но я буду себя

заставлять, если нужно), разбиваешь кровати в отелях и поешь песни

протеста. Разбил кровать - песня. Если верить журналу “Ровесник”,

каждый рок-музыкант против чего-нибудь протестует, потому что у них

есть совесть. Оззи Озборн, правда, откусил голову живой курице на

сцене. Я, конечно, никому голову откусывать не буду. Я вообще курицу не

люблю. Впрочем, может, один раз откушу голову и сразу выплюну. И Оксана

наконец обратит на меня внимание. И принцесса Стефани, она тоже ничего.

Вот приедем мы на гастроли в Монте-Карло, зайдем потом на прием к

принцу Альберту, а тут принцесса Стефани с бокалом вина.

– А это не вы, - говорит, - давеча курице голову отгрызли?

– Я, - говорю, - но в личной жизни я не такой кровожадный.

И улыбаюсь так загадочно.

– Ах, как интересно! - говорит

принцесса Стефани, и глаза у нее блестят, как огоньки далекого города,

на которые ты смотришь из окна скоростного поезда.

И тут заходит Ксюха… Хотя нет, что ей там делать-то. Приезжаем мы с принцессой Стефани ко мне в школу.

– А вот здесь я учился, - говорю я. - Вот раздевалка, сменку возьми.

Для принцессы это все экзотика, конечно. А тут заходит Ксюха и

мгновенно понимает, какого парня потеряла. И отворачивается, чтобы я не

видел, как слезы несутся по ее лицу. А вечером я ей звоню.

– Привет, - говорю, - Ксюха. Давай, типа, встретимся, что ли.

– Да виделись уже, - обреченно говорит она.

– Ты не подумай чего, - говорю я, - у

нас с принцессой Стефани ничего нет. Мы просто друзья. И партнеры по

благотворительному проекту протеста.

И я слышу, как она улыбается. Впрочем, если не улыбнется, с принцессой всегда можно переиграть.

Восемнадцать

План на ближайшие пять лет: не залететь в армию, не залететь на деньги

и просто не залететь. Значит, вуз с военной кафедрой, факультет

экономический либо юридический. Да, собственно, какая разница, что за

факультет - лишь бы не пехота. Ползать два года по грязи - нет уж,

спасибо. Домой вернешься - у всех уже бизнес, то-се. Один ты как дурак

в погонах. Интересно, Ирка меня дождалась бы? Конечно, она ж меня

любит, типа. Второго у нас годовщина - четыре месяца встречаемся. Нужно

не забыть подарить ей колечко, что ли. А потом поступлю - и совсем

другая жизнь начнется. Курсу к третьему “бэху” куплю, наверное,

десятилетку. Прикольно будет заехать на встречу выпускников. В

классе-то все ботаники да лузеры, кроме Сашки.

Но у Сашки “шестерка” хоть и новая, а “бэха” моя круче. Все девки будут

мои, реально. Может, Ольгу прокачу пару раз. Лишь бы она замуж не

выскочила к тому времени. И Марине Анатольевне нужно бы цветочков

принести - классная тетка, на Орнеллу Мути немножко похожа.

Двадцать пять

– Ну, - говорит Ромка, - надо

учитывать, что нормальный человек в Интернете объявление не повесит.

Интернет не для этого придумали.

Судя по Ромке, Интернет придумали для порнухи и чатов.

– Так я же, - говорю, - только что опубликовал. И у тебя анкета есть.

– Ты не путай, - затягивается

сигаретой Ромка. - У меня там анкета, чтобы сбрасывать физическое

напряжение. Я иллюзий не испытываю.

– Так я тоже не испытываю, - говорю я (хотя, конечно, испытываю немножко).

У нас один компьютер на двоих - после очередного межполового фиаско я перевожу дух у Ромки, потому что жить мне больше негде,

– и мы выбираем девушек на вечер.

– Вот эта вроде ничего, симпатичная, - говорю я.

– Взгляд странный, - морщится Ромка. - А другие фотографии есть?

Мы открываем фотоальбом. По-настоящему симпатичная.

– Нет, не подходит, - кривится Рома и

продолжает: - Слишком несерьезная для тебя. Ну что это такое - “люблю

ходить по клубам и танцевать”? Ты умеешь танцевать?

– Нет, - говорю я, - но люблю.

– Кроме того, взгляд странный, -

задумчиво говорит Ромка. - Я с такими встречался уже. Первую неделю

нормально, а потом оказывается, что она на димедроле сидит.

– А эта? - спрашиваю я.

– На эту у тебя денег не хватит.

Слишком толстая. Ищет какого-нибудь неудачника, чтобы вцепиться в него

и не отпускать. Кривой нос. Дура. Полная дура. Маленькая грудь. Нет

груди. Синий чулок. Широко расставленные глаза. Узко расставленные

глаза. Глаза закрывает грудь. Роме решительно никто не нравится.

– А как ты снимаешь свое физическое напряжение, если тебе никто не нравится?

– Я просто не такой требовательный, как ты, - говорит Ромка. - Я попроще.

И он действительно попроще. Через пару дней он приведет домой

отбракованную нами Натали Портман, а меня попросит погулять пару часов.

Я сижу на лавочке с булкой в руке, отщипываю мякиши и крошу их голубям.

Звонок. Это Рома.

– Старик, ты не обижайся, - говорит Рома. - Бес попутал. Но у вас бы все равно не получилось, ты уж поверь моему опыту.

Голуби, разобрав последнюю порцию крошек, выжидательно смотрят на меня - улетать или нет?

Тридцать три

– Пару старых пластинок Бон Джови и

The Cure. Что? Зе-кью-эр. Нет такого и никогда не было? Ну бог с ним.

Хотя докатились, конечно. А группы “Земляне” у вас тоже нет? С песней

“Кас-ка-деры, кас-ка-деры, скорость что-то там наш родимый дом?” Да я

не хулиганю. Я куплю, если найдете. Нет? Вы вообще музыкой торгуете,

простите, или Тимати? Ох, ладно. А Моцарт у вас есть? Мне нужна

сороковая симфония, двадцать третий фортепианный концерт… Не так

быстро? Хорошо. “Реквием”. “Волшебную флейту” обязательно. Ну и хватит

пока. Теперь Бетховен. На ваш вкус. Хотя нет, не нужно на ваш вкус.

Простите, что я шучу так глупо, - у меня очень хороший день сегодня.

Пятую симфонию, пожалуйста, и какую-нибудь пластинку с попсой: “Лунная

соната” там, “К Элизе”… И был такой диск Поля Мориа с Эйфелевой башней

на красном фоне. Только два и с другими обложками? Ну давайте какие

есть. И детских песен каких-нибудь тоскливых, про мамонтенка, который

маму потерял. И Motorhead 'Ace of Spades'. Да, это все. У меня

карточка. А “Обыкновенное чудо” у вас есть?..

Комментарии (0)

Добавить смайл! Осталось 3000 символов
Создать блог

Опрос

Вы планируете голосовать на местных выборах 25 октября?

Реклама
Реклама